Он открыл ледниковый период и вечную мерзлоту, о чём сделал доклад вечером, а наутро был арестован и заключён в Петропавловскую крепость. Он бежал на рысаке, на котором потом мчали в больницу смертельно раненного Александра II. Он сидел в России, Англии и Франции, и на предложение Керенского стать любым министром во Временном Правительстве ответил, что считает ремесло чистильщика обуви гораздо более достойным.Развиты в его трудах и идеи преодоления индустриального централизованного производства, перехода к экономике сетей. В качестве альтернативы этой системе он предлагает переход к экономике сетей, малым и гибким технологиям, интеграции интеллектуального и физического труда, соединения производства с потреблением, индустрии с сельским хозяйством.

Об этом замечательном человеке, который стал моим учителем и наставником через век после смерти, о его жизни, увлекательных приключениях, борьбе с Хаксли о дарвинизме, об анархии, я расскажу ниже, перемежая повествование любимыми цитатами.

размер 391x500, 59.85 kb

Краткая справка

Родился 27 ноября 1842 в Москве. Его семья принадлежала к древнему роду князей Смоленских в тридцатом колене, а фамилия происходила от прозвища князя Дмитрия Васильевич Крапотки (Кропотки), современника Ивана III, внука Ростислава Удалого. Отец, князь Алексей Петрович Крапоткин — генерал–майор, владел в трёх губерниях имениями с более чем 1200 крепостных мужиков с семьями.

Учился в Пажеском Корпусе, куда был взят лично Императором, по окончании призвался в казаки (по понятиям того времени (да и не только того), это был очень ебанутый поступок — вместо гарантированной карьеры при царе пиздячить в небезопасных местах), стал географом, участвовал в комисси по реформе тюрем (коллега), разочаровался в системе, провёл годы в полевых экспедициях, узнал о жизни животных и «диких» народов Сибири, всё понял и стал анархистом.

Жизнь профессионального революционера (у меня прадед такой был) — это слежка, аресты, обыски, каторга, тюрьма, бегство за границу, кружки, сообщества, конспирация ну это всё. Кропоткин весь этот квест прошёл на харде — ибо мы, анархисты, выступаем против любой власти, а не только той, которая в данный момент. Соответственно, нет у нас союзников среди оппозиции, так как любая оппозиция борется за власть (шалом, Навальный) — и может найти себе поддержку из–за границы, так как одна власть борется с другой. Но все они вместе всегда уничтожали анархистов, понимая, что их паразитическому существованию может прийти пиздец.

Кропоткин не участвовал в вооружённой борьбе, не готовил терактов — он думал. Думал, читал, понимал и писал. А так как человек он был умный, то думал не о всякой хуйне, а о главном — зачем это всё и как же оно так получилось?

 

Homo Homini Lupus Est

Кропоткин много читал и много цитировал, поэтому кроме оригинальных мыслей, он ещё и прекрасный аггрегатор философской и научной мысли. Хотите всё о философии? Почитайте его этику, там половина состоит из описания морально–этических концепций в религии и философии от Ромула до наших дней. Поэтому возьмём производную — первая цитата изх книжки Кропоткина будет не его личная, а англичанина–философа.

Замечательно, что Шефтсбери, опровергая утверждение Гоббса, что человек человеку волк, впервые указал на существование взаимной помощи среди животных. «Ученые,— писал он,— любят толковать об этом воображаемом состоянии вражды…» Но «утверждать, чтобы унизить человека, что человек человеку волк, до некоторой степени нелепо, так как волки по отношению к волкам очень ласковые животные. У них оба пола принимают участие в заботах о своих малышах, и этот союз продолжается между взрослыми: они воют, чтобы сзывать других, когда они охотятся или когда хотят окружить добычу, а также если открыли хорошую падаль. Даже среди животных свиной породы нет недостатка во взаимной привязанности, и они спасают товарищей в нужде» — цитата из Этики.

Итак, перейдём к взаимопомощи и взаимной привязанности — именно это увидел Кропоткин как основу той ткани, которая соединяет общество.

 

Эволюция

Человек, говорил Пётр Алексеевич, стал таковым в результате сотен миллионов лет эволюции. Давайте же посмотрим, каково общественное устройство у братьев наших меньших — таким образом мы поймём, как мы сами устроены. Далее, уже став людьми, мы миллионы лет жили каким–то образом — так давайте же посмотрим, в каких условиях сформировалось человеческое сознание.

Посмотрите на свой смартфон. В нём есть железная составляющая (человеческое тело и мозг), операционная система (врождённые социальные инстинкты) и приложения (то, что мы выучили от родителей, общества и т.д.). Понятно же, что человек будет лучше всего функционировать, когда социальная система будет совпадать с его врождённой операционной системой — а какова она, мы можем узнать методом эволюционного анализа, проверив, как же живут животные и дикари.

Таским образом мы можем понять истинную человеческую натуру (природу), и, оглянувшись вокруг, понять, что из того, что нас окружает, хорошо для нас — для общества, состоящего из свободных личностей –, а что плохо. (По–моему, у меня плохо с пунктуацией).

 

Взаимопомощь как фактор эволюции — 1902Середина XIX века. Дарвин потрясает устои, наглядно показав, как виды происходят один от другого, и откуда же, собственно, произошёл человек. Все охуели. Наука встаёт с колен и ниспровергает главенство церкви в понимании природы не только мира, но и человеческой сущности. Однако общая концепция гоббсовской войны всех против всех заражает мозги биологов, и Томас Хаксли — брат Олдоса Хаксли, который если таки вы ещё не прочитали его Дивный Новый Мир, идите и читайте — начал загонять о том, как в природе все друг друга жрут, что человек от природы плохой и только цивилизация удерживает его от того, чтобы сожрать друг друга окончательно.

Кстати, полез в википедию посмотреть о Хаксли и вам прнс такой замечательный момент (Чаплину подарите) —
Епископ Оксфордский Сэмюэл Уилберфорс был одним из таких противников Дарвина. В июне 1860 года, выступая в Британском научном форуме, он назвал «Происхождение видов» дурно на­писанной книгой. В конце выступления епископ спросил Томаса Гексли, одного из сторонников Дарвина, по какой линии — дедушки или бабушки — тот происходит от обезьяны. Гексли ответил, что предпочел бы иметь в качестве предка обезьяну, чем болтливого человека, вмешивающегося в научные споры, о которых не имеет ни­какого представления. Публика напряженно ожидала, что ответит ему епископ, но тот покинул зал, не сказав ни слова.

В противоположность Хаксли, Кропоткин считал, что миром правит любовь, и что основной человеческий инстинкт — это инстинкт общительности и взаимопомощи. В своей книге он начал с описания животного мира — того, что прочитал у исследователей природы (тогда они исследовали её в лесах, полях и горах, а не в тесных вонючих лабораториях без окон) и того, что увидел сам в девственных лесах тогда ещё не полностью покорённой Сибири.

Если вы знаете что–то о дикой природе через канал National Geographic, приготовьтесь разочароваться — вас наебали. То, что показывают там большинство времени, как кто–то кого–то хавает (у меня из–за этого бабушка не это смотрит, ей их жалко) — наёбка. Каждый охотник, настоящий, а не охотник за трофеями, который здесь есть, подтвердит — убийство зверя/птицы составляет меньше доли процента времени, проведённого в лесу, а остальное — общение с товарищами и с природой.

Так вот, мы не одни такие в природе. Присмотритесь к выводку сусликов, к птицам на рассвете, к воробьям под домом, словом, гляньте туда, где живые существа живут сообща. Они играют. Они тусят. Они живут, они не выживают!

Взаимопомощь как то, что сформировало человекаНебезызвестно утверждение о том, что человека из обезьяны превратил труд. Хуёвенький пиар ему устроили Сталин с Гитлером со своими «труд освобождает» в концлагерях, однако сути дела это не меняет — действительно, мы более приспособленны к труду, чем наши родственники–обезьяны (прости, папа, я не имел в виду армянскую ветвь нашей семьи).

Давайте взглянём на то, как трудились и сосуществовали люди в процессе миллионов лет переходного периода, как раз тогда, когда наша операционная система приняла окончательный вид. Доисторические люди не осталили после себя свидетельских показаний, письменности и видеозаписей. Как же нам посмотреть их древние инстаграммы?

А разгадка одна — цивилизация (скачанные на нас с рождения приложения). Посмотрим, как живут дикари — те самые люди, которые, по утверждению Филла, ели друг друга и вообще творился пиздец. Вот что пишет Кропоткин о готтентотах —
Та же самая общительность встречается у готтентотов, которые немногим превосходят бушменов по развитию. Лёббок говорит о них, как о самых «грязных животных», и они, действительно, очень грязны. Всё их одеяние состоит из повешенной на шею звериной шкуры, которую носят, пока она не распадётся в куски; а их хижины состоят из нескольких жердей, связанных концами и покрытых циновками, причём внутри хижин нет ровно никакой обстановки. Хотя они держат быков и овец и, кажется, были знакомы с употреблением железа, уже до встречи с европейцами, тем не менее они до сих пор стоят на одной из самых низких ступеней человеческого развития. И всё же европейцы, которые были близко знакомы с их жизнью, с великой похвалою отзывались об их общительности и готовности помогать друг другу. Если дать что–нибудь готтентоту, он тотчас же делит полученное между всеми присутствующими — обычай, который, как известно, поразил также Дарвина у обитателей Огненной Земли. Готтентот не может есть один, и как бы он ни был голоден, он подзывает прохожих и делится с ними своей пищей. И когда Кольбен выразил по этому поводу своё удивление, ему ответили: «таков обычай у готтентотов». Но этот обычай свойствен не одним готтентотам: это — почти повсеместный обычай, отмеченный путешественниками у всех «дикарей». Кольбен, хорошо знавший готтентотов и не обходивший молчанием их недостатков, не может нахвалиться их родовою нравственностью.
«Данное ими слово — для них священно», — пишет он. «Они совершенно незнакомы с испорченностью и вероломством Европы». «Они живут очень мирно и редко воюют со своими соседями». «Они полны мягкости и добродушия во взаимных отношениях… Одним из величайших удовольствий для готтентотов является обмен подарками и услугами», «По своей честности, по быстроте и точности отправления правосудия, по целомудрию, готтентоты превосходят все, или почти все, другие народы».

Или, скажем, древние норманы —
В своём введении к «Tlie Story of Burnt Njal» Джордж Дазент очень верно охарактеризовал следующим образом качества нормана, как они определяются на основании саг:
«Открыто и мужественно делать предстоящее ему дело, не страшась ни врагов, ни недругов, ни судьбы… быть свободным и отважным во всех своих поступках; быть ласковым и щедрым по отношению к друзьям и сородичам; быть суровым и грозным по отношению к врагам (т. е. к тем, кто подпал под закон кровавой мести), но даже и по отношению к ним выполнять все должные обязанности… Не нарушать перемирия, не быть передатчиком и клеветником. Не говорить за глаза о человеке ничего такого, чего не посмел бы сказать в его присутствии. Не прогонять от своего порога человека, ищущего пищи или крова, хотя бы он был даже твоим врагом».

А вот какие были раньше кавказцы —
Отличаясь очень впечатлительным характером, обитатели Кавказа употребляют все усилия, чтобы ссоры не доходили до убийства; так, напр., у хевсуров дело скоро доходит до обнажённых мечей; но если выбежит женщина и бросит среди ссорящихся кусок полотна, служащий ей женским головным убором, шашки тотчас же спускаются в ножны, и ссора прекращается. Головной убор женщины является в данном случае anaya. Если ссора не была прекращена вовремя и кончилась убийством, то вира, налагаемая на убийцу, бывает так значительна, что виновник будет разорён на всю жизнь, если его не усыновит семья убитого; если же он прибегнул к кинжалу в мелкой ссоре и нанёс раны, он навсегда теряет уважение своих сородичей. Во всех возникающих ссорах ведение дела поступает в руки посредников; они выбирают судей из среды своих сородичей, — шесть в маловажных делах и от десяти до пятнадцати в делах более серьёзных, — и русские наблюдатели свидетельствуют об абсолютной неподкупности судей. Клятва имеет такое значение, что люди, пользующиеся общим уважением, освобождаются от неё, — простое утверждение совершенно достаточно, тем более, что в важных делах хевсур никогда не поколеблется признать свою вину (я имею, конечно, в виду хевсура, ещё не затронутого цивилизацией). Клятва, главным образом, сохраняется для таких дел, как споры об имуществе, в которых, кроме простого установления фактов, требуется ещё известного рода оценка их. В подобных случаях, люди, которых утверждение повлияет решающим образом на разрешение спора, действуют с величайшей осмотрительностью. Вообще, можно сказать, что варварские общества Кавказа отличаются честностью и уважением к правам сородичей.

Эволюция общества и властиОпять–же, мало что можно прибавить к сказанному Филом в мультике. Несколько цитат —
Один и тот же процесс эволюции совершался во всём человечестве, с удивительным однообразием. Когда, разрушаемый изнутри отдельной семьёй, а извне — расчленением переселявшихся родов и необходимостью для них принимать в свою среду чужаков, родовой строй начал разлагаться, на смену ему выступила деревенская община, основанная на понятии об общей территории. Этот новый строй, выросший естественным путем из предыдущего родового строя, позволил варварам пройти через самый смутный период истории, не разбившись на отдельные семьи, которые неизбежно погибли бы в борьбе за существование. При новой организации развились новые формы обработки земли; земледелие достигло такой высоты, которая большинством населения земного шара не была превзойдена вплоть до настоящего времени; ремесленное домашнее производство достигло высокой степени совершенства. Дикая природа была побеждена, чрез леса и болота были проложены дороги, и пустыня заселилась деревнями, отроившимися от материнских общин. Рынки, укрепленные города, церкви, — выросли среди пустынных лесов и равнин. Мал–помалу стали вырабатываться представления о более широких союзах, распространявшихся на целые племена и на группы племён, различных по своему происхождению. Старые представления о правосудии, сводившиеся просто к мести, медленным путём подвергались глубокому видоизменению, и идея исправления нанесённого ущерба заняла место идеи об отмщении. Обычное право, которое по сию пору остается законом повседневной жизни для двух третей человечества, если не более, выработалось понемногу при этой организации, равно как и система обычаев, стремившихся к предупреждению угнетения масс меньшинством, силы которого росли, по мере того, как росла возможность личного накопления богатств. Такова была новая форма, в которую вылилось стремление масс к взаимной поддержке. И прогресс — экономический, умственный и нравственный — которого достигло человечество при этой новой народной форме организации, был так велик, что когда, позднее, начали слагаться государства, они просто завладели, в интересах меньшинства, всеми юридическими, экономическими и административными функциями, которые деревенская община уже отправляла на пользу всем.

Интересно, что именно раннее Средневековье, ассоциирующееся с ужасами и тотальным пиздецом, дало нам примеры самых прекрасных юридических документов. Так как это анархический пост, я надеюсь, что сюда подтянутся мидиевисты и подкинут примеров хартий и уставов древних вольных городов. Ещё цитата, не утратившая, мне кажется, современности
Ненависть бюргеров к феодальным баронам нашла себе очень меткое выражение в редакции некоторых хартий, которые они заставили своих баронов подписать. Генрих V, например, должен был подписать в хартии, данной городу Шпейеру в 1111 году, что он освобождает бюргеров от «отвратительного и негодного закона о выморочном владении, которым город был доведён до глубочайшей нищеты» — Von dem scheusslichen und nichtswürdigen Gesetze, welches gemein Budel genannt wird… (Kallsen, т. 1, 307). В coutume города Байонны имеются такие строки: «народ древнее господ. Народ, численностью своей превосходящий другие сословия, желая мира, создал господ для обуздания и усмирения могущественных», и т. д. (Giry, Etablissements de Rouen», т. I, 117, цит. у Luchaire, стр. 24).

Ну и про то, как у нас появились армия, полиция, спецслужбы и прочие герои–джедаи —
Очевидно, что самый образ жизни вооружённых братств давал дружинникам гораздо больше случаев к обогащению, чем их могло представляться хлебопашцам, жившим мирною жизнью в своих земледельческих общинах. Даже теперь мы видим, что вооруженные люди по временам предпринимают флибустьерские экспедиции, чтобы перестрелять африканских матабэлов и отнять у них их стада, хотя матабэлы стремятся лишь к миру и готовы купить его, хотя бы дорогой ценой; и, очевидно, что в старину дружинники не отличались большею добросовестностью, чем современные флибустьеры. Так приобретали они скот, железо (имевшее в то время чрезвычайно высокую ценность), и рабов; и хотя большая часть награбленного добра растрачивалась тут же, в тех достославных пирах, которые воспевает эпическая поэзия — всё же некоторая часть оставалась и служила для дальнейшего обогащения

В экономике чувак тоже был не идиот — вот что он писал о китайцах больше века назад”Что же будет, — писал он в 1905 г., — когда и китайцы начнут подражать японцам и также начнут наводнять всемирный рынок своими ситцами, шелками, железом и машинами”[1].И отвечал на этот вопрос: ”Судя по тому, что мне пришлось видеть в этой стране, я убежден, что раз китайцы начнут работать на европейских машинах — а они уже начали, — то они будут производить с большим успехом и в большем масштабе, чем японцы. …Китай никогда не будет серьезным потребителем Европы, так как может производить сам гораздо дешевле. Когда китайцы возымеют потребность в товарах европейского образца, они начнут вырабатывать их сами. Беда будет Европе, если она все еще будет рассчитывать на иностранных потребителей в то время, когда в Китай проникнет паровая машина”.

Ещё про власть —
Культурный человек, которого Фурье с презрением называл «цивилизованным» — трепещет при мысли, что общество может остаться в один прекрасный день без судей, без жандармов и без тюремщиков.
Действительно ли, однако, так нужны нам эти господа, как говорят нам в книгах — книгах, написанных учеными, которые обыкновенно очень хорошо знают, что было написано до них в других таких же книгах, но совершенно не знают по большей части ни народа, ни его ежедневной жизни.
Если мы можем безопасно ходить не только по улицам Парижа, где кишат полицейские, но и по деревенским дорогам, где лишь изредка встречаются прохожие, то чему обязаны мы этим: полиции или, скорее, отсутствию людей, желающих убить или ограбить прохожего? Я не говорю, конечно, о людях, носящих при себе миллионы — таких мало, — я имею в виду простого буржуа, который боится не за свой кошелек, наполненный несколькими дурно приобретенными червонцами, а за свою жизнь. Основательны ли его опасения?Недавний опыт показал нам, что Джэк Потрошитель совершал в Лондоне свои зверства буквально–таки под носом у полицейских, — а лондонская полиция самая деятельная в мире, — и прекратил он их только тогда, когда его начало преследовать само уайтчапельское население.

Хотелось бы закончить объяснением, что же такое анархия в понимании одного из её главных мыслителей —
Тот, кто спокойно обдумает мои мысли об исторической роли государства и о современном государстве, набросанные в двух предыдущих очерках, — тот поймет одно из главнейших положений анархии.Он поймет, почему анархисты отказываются поддерживать каким бы то ни было образом государство и становиться самим частью государственного механизма. Он увидит, почему, пользуясь явным стремлением нашего времени к основанию тысяч групп, стремящихся заменить собой государство во всех отправлениях, которыми оно завладело, анархисты, скорее, работают над тем, чтобы массы работников земли и фабрик старались создать полные жизни организмы в этом направлении, чем над укреплением государства, созданного буржуазиею.

Он поймет также, почему и как анархисты стремятся к разрушению государства, подрывая всюду, где они могут, идею централизации земельной и централизации всех проявлений общественной жизни, противопоставляя им независимость каждой местности и каждой группировки, образовавшейся для выполнения какой–нибудь общественной службы; и почему они ищут объединения в действии: не в иерархической пирамиде, не в приказаниях центрального комитета тайной организации, а в свободной, федеративной группировке от простого к сложному.

И он поймет тогда, какие зародыши новой жизни заключаются в свободных объединениях, относящихся с уважением к проявлениям человеческой личности, когда дух добровольного рабства и мессианской веры уступит место духу независимости и добровольной круговой поруки, а также вольного разбора исторических и общественных фактов, — духу, освобожденному наконец от государственнических и полурелигиозных предрассудков, которые нам вдолблены школой и государственнической буржуазной литературой.

Он увидит также, в тумане не очень отдаленного будущего, очертания того, чего человек сможет достигнуть тогда, когда, устав от своего рабства, он будет искать своего освобождения в свободном действии свободных людей, которые сплотятся, объединятся в одной общей цели — в обеспечении друг другу своим коллективным трудом, известного необходимого благосостояния, чтобы дать возможность человеку работать над полным развитием своих способностей, своей индивидуальности и достигнуть, таким образом, своей индивидуации, о которой нам столько говорили в последнее время.

И он поймет наконец, что индивидуация, то есть насколько возможно полное развитие индивидуальности, вовсе не состоит в том (как этому учат представители буржуазии и их посредственности), чтобы урезывать у творческой деятельности человека его общественные наклонности и инстинкты взаимности, оставляя ему только узкий, нелепый индивидуализм буржуазии. Глупые люди могут советовать забвение общества и мечтать об изолированной личности. Но человек мыслящий поймет, наоборот, что именно общественные наклонности и общественное творчество, когда им дан свободный выход, дадут возможность человеку достигнуть своего полного развития и подняться до высот, куда до сих пор только одни великие гении умели возвыситься в некоторых прекраснейших произведениях своего искусства.

ы все на ком–то основываемся и на чьих–то мыслях строим свои. Монтень, кстати, очень удачно выразился о спорах о праве на интеллектуальную собственность — если уж идея высказана или описана, она больше не принадлежит человеку, который её придумал — а всему человечеству. Есть этому и религиозно–философское обоснование — автор идеи всё равно Бог, а глаголет он устами какого–то человека, но всё равно копирайт божий, то есть принадлежать это знание должно всем.Однако, я отвлёкся. На Кропоткина огромное влияние оказал один француз —
Чрезвычайно симпатичный, слишком рано умерший французский мыслитель Марк Гюйо первый, если не ошибаюсь, вполне понял и объяснил истинный характер того, что я называю третьей составной частью нравственного. Он понял, что ее сущность не что иное, как сознание человеком своей силы: избыток энергии, избыток сил, стремящийся выразиться в действии.

Мы имеем, писал он, больше мыслей, чем нам нужно для нас самих, и мы вынуждены бываем делиться ими с другими, потому что поступать иначе мы не можем.

Мы имеем больше слез или больше веселости, чем нам нужно самим, и мы, не жалея, даем их другим.

И, наконец, многие из нас имеют больше силы воли и больше энергии, чем им нужно для личной жизни. Иногда этот избыток воли, руководимый мелким умом, порождает завоевателя; если же он руководится более широким умом и чувствами, развитыми в смысле общественности, то он дает иногда основателя новой религии или же нового общественного движения, которым совершается обновление общества.

Но во всех этих случаях нами руководит главным образом сознание своей силы и потребность дать ей приложение.

Притом, если чувство оправдывается разумом, оно уже не требует никакой другой санкции, никакого одобрения свыше и никакого обязательства так поступить, наложенного извне [1]. Оно само уже есть обязательство, потому что в данный момент человек не может действовать иначе. Чувствовать свою силу и возможность сделать что–нибудь другому или людям вообще и знать вместе с тем, что такое действие оправдывается разумом, само по себе есть уже обязательство именно так поступить. Его мы и называем «долгом».

1 Гюйо М. Нравственность без обязательств и без санкции. Есть русский перевод Товарищества «Знание». Пб., 1899.

Конечно, раньше, чем поступить так или иначе, продолжает Гюйо, в нас часто происходит борьба. Человек не представляет чего–нибудь цельного, отлитого в одном куске. Наоборот, в каждом из нас имеется сочетание нескольких индивидуальностей, нескольких характеров: и если наши влечения и наклонности находятся в разладе между собой и на каждом шагу противоречат друг другу, тогда жизнь становится невыносимой. Все, даже смерть, лучше постоянной раздвоенности и вечных столкновений, способных довести до безумия. Поэтому человек принимает то или другое решение, в ту или другую сторону.

немного обо всёмв чём, например, разница между жизнью и Жизнью
Возьмите последнего негодяя Тьера, например, который произвел избиение тридцати пяти тысяч парижан при разгроме Коммуны; возьмите убийцу, который зарезал целое семейство, чтобы самому предаться пьянству и разврату. Они так поступают, потому что в данную минуту желание славы в Тьере и жажда денег в убийце одержали верх над всеми прочими желаниями: жалость, даже сострадание убиты в них в эту минуту другим желанием, другой жаждой. Они действуют почти как машины, чтобы удовлетворить потребность своей природы.

Или же, оставляя людей, руководимых сильными страстями, возьмите человека мелкого, который надувает своих друзей, лжет и изворачивается на каждом шагу то для того, чтобы заполучить денег на выпивку, то из хвастовства, то просто из любви к вранью. Возьмите буржуа, который обворовывает своих рабочих грош за грошем, чтобы купить наряд своей жене или любовнице. Возьмите любого дрянного плута. Все они опять–таки только повинуются своим наклонностям; все они ищут удовлетворения потребности или же стремятся избегнуть того, что для них было бы мучительно.

Сравнивать таких мелких плутов с тем, кто отдает свою жизнь за освобождение угнетенных и восходит на эшафот, как восходит русская революционерка, — сравнивать их почти что стыдно. До такой степени различны результаты этих жизней для человечества: так привлекательны одни и так отвратительны другие.

А между тем, если бы вы спросили революционерку, пожертвовавшую собой, даже за минуту до казни, она сказала бы вам, что она не отдала бы своей жизни травленного царскими псами зверя и даже своей смерти в обмен на существование мелкого плута, живущего обворовыванием своих рабочих. В своей жизни, в своей борьбе против властных чудовищ она находила наивысшее удовлетворение. Все остальное, вне этой борьбы, все мелкие радости, все мелкие горести «мещанского счастья» кажутся ей такими ничтожными, такими скучными, такими жалкими! «Вы не живете, — сказала бы она, — вы прозябаете, а я — я жила

Любителям гомосексуального дискурся и тем, кто дрочит на славное царское величие России, будет интересно такое воспоминание об илитном Пажеском корпусе —
«В силу этого камер–пажи делали все, что хотели. Всего лишь за год до моего поступления в корпус любимая игра их заключалась в том, что они собирали ночью новичков в одну комнату и гоняли их в ночных сорочках по кругу, как лошадей в цирке. Одни камер–пажи стояли в круге, другие — вне его и гуттаперчевыми хлыстами беспощадно стегали мальчиков. «Цирк» обыкновенно заканчивался отвратительной оргией на восточный лад. Нравственные понятия, господствовавшие в то время, и разговоры, которые велись в корпусе по поводу «цирка», таковы, что, чем меньше о них говорить, тем лучше«.
Кто там у нас полпреды–губернаторы в далёких районах нашей Родины? Посмотрим, как было раньше…Вот — В Забайкальской области в одной из волостей служил заседатель М., творивший невероятные вещи. Он грабил крестьян, сек немилосердно — даже женщин, что было уже против закона. Если ему в руки попадало уголовное дело, он гноил в остроге тех, которые не могли дать ему взятку. Кукель давно бы прогнал заседателя, но на это не соглашались в Иркутске, так как М. имел сильных покровителей в Петербурге. После долгих колебаний решили, что я поеду и произведу следствие на месте, чтобы собрать факты против заседателя.

Выполнить это было нелегко, так как напуганные крестьяне отлично помнили, что до бога высоко, а до царя далеко, и не решались давать свидетельские показания. Даже женщина, которую высек заседатель, вначале опасалась свидетельствовать. Лишь после того как я прожил две недели с крестьянами и заслужил их доверие, выплыли мало–помалу деяния М. Я собрал подавляющие факты, и заседателю велели подать в отставку.

Каково же было наше удивление, когда через несколько месяцев мы узнали, что тот же М. назначен исправником в Камчатку! Там он мог беспрепятственно грабить инородцев, что и делал, конечно, так, что через несколько лет он возвратился в Петербург богатым человеком. Теперь он порой сотрудничает в консервативных газетах и, разумеется, парадирует как «настоящий русский человек«.

 

Кропоткин вернулся в Питер из Сибири, не напоминают ли вам ничего эти строки? Несколько лет назад, путешествую по Сибири, я познакомился с директором оборонного завода, который при Советской Власти был замом, ибо не согласился вступать в партию. как–то мимоходом, на неудобняке, он произнёс — состою в едре, понимаете, времена сейчас такие…

Вот —
«Но как же мне назвать город, который я нашел по возвращении из Сибири? Быть может, Петербургом кафешантанов и танцклассов, если только название «весь Петербург» может быть применено к высшим кругам общества, которым тон задавал двор.

При дворе и в придворных кружках либеральные идеи были на плохом счету. После выстрела Каракозова 4 апреля 1866 года правительство окончательно порвало с реформами, и реакционеры всюду брали верх. На всех выдающихся людей шестидесятых годов, даже и на таких умеренных, как граф Николай Муравьев и Николай Милютин, смотрели как на неблагонадежных. Александр II удержал лишь военного министра Дмитрия Милютина, да и только потому, что на осуществление начатого им преобразования армии требовалось еще много лет. Всех остальных деятелей реформенного периода выбросили за борт.

Раз как–то я беседовал с бароном Ф. Р. Остен–Сакеном, занимавшим видный пост в Министерстве иностранных дел. Он резко критиковал деятельность другого сановника, и я заметил в защиту, что последний никогда, однако, не захотел принять никакого места на службе при Николае I.
— А теперь он служит при Шувалове и Трепове! — воскликнул мой собеседник. Замечание так верно передавало истинное положение дел, что мне оставалось только замолчать.

Действительно, настоящими правителями России были тогда шеф жандармов Шувалов и петербургский обер–полицеймейстер Трепов. Александр II выполнял их волю, был их орудием. Правили же они страхом. Трепов до того напугал Александра II призраками революции, которая вот–вот разразится в Петербурге, что, если всесильный обер–полицеймейстер опаздывал во дворец на несколько минут с ежедневным докладом, император справлялся: «Все ли спокойно в Петербурге?»

Ещё описания могущества Империи?

Я прнс! — «Повсеместно в министерствах, а в особенности при постройке железных дорог и при всякого рода подрядах грабеж шел на большую ногу. Таким путем составлялись колоссальные состояния. Флот, как сказал сам Александр II одному из своих сыновей, находился «в карманах такого–то». Постройка гарантированных правительством железных дорог обходилась баснословно дорого. Всем было известно, что невозможно добиться утверждения акционерного предприятия, если различным чиновникам в различных министерствах не будет обещан известный процент с дивиденда. Один мой знакомый захотел основать в Петербурге одно коммерческое предприятие и обратился за разрешением куда следовало. Ему прямо сказали в Министерстве внутренних дел, что 25 % чистой прибыли нужно дать одному чиновнику этого министерства, 15 % — одному служащему в Министерстве финансов, 10 % — другому чиновнику того же министерства и 5 % — еще одному. Такого рода сделки совершались открыто, и Александр II отлично знал про них. О том свидетельствуют его собственноручные заметки на полях докладов государственного контролера (они напечатаны были за несколько лет в Берлине). Но царь видел в этих ворах своих защитников от революции и держал их, покуда их грабежи не становились слишком уж гласны«.

 

О евреях — Возвращался я в Петербург через Вену и Варшаву. Тысячи евреев живут на нашей западной границе контрабандой, и я не без основания думал, что, если найду хоть одного из них, мои книги будут переправлены благополучно через границу. Но сойти на маленькой станции близ границы и там разыскивать контрабандиста было бы неблагоразумно. Тогда я свернул с прямой дороги в Краков. «Столица старой Польши близка к границе, — думал я. — Там, вероятно, я раздобуду еврея, который меня сведет с необходимыми людьми».

Я прибыл в знаменитую некогда столицу вечером, а на другой день рано утром отправился из гостиницы на поиски. Велико, однако, было мое смущение, когда на каждом углу и всюду на пустынной базарной площади я встречал еврея с пейсами, в традиционном долгополом кафтане, выглядывавшего какого–нибудь пана или купца, которые послали бы его с поручением и дали бы заработать несколько грошей. Мне нужен был один еврей, а тут их оказалась целая куча. К кому же обратиться? Я обошел весь город и наконец в отчаянии решил обратиться к еврею, стоявшему у дверей моей гостиницы, громадного старинного палаца, в залах которого когда–то танцевали толпы изящных дам и галантных кавалеров. Теперь старинный дворец исполнял более прозаическое назначение, давая убежище редким и случайным проезжающим. Я объяснил фактору, что желаю переправить в Россию довольно тяжелую пачку книг и газет.
— То пану зараз будет сделано. Я приведу комиссионера от «Главной компании международного обмена тряпок и костей» (скажем так). Она ведет самую широкую контрабанду во всем мире. Комиссионер послужит господину.
Через полчаса фактор действительно возвратился с «комиссионером», изящным молодым человеком, отлично говорившим по–русски, польски и немецки.
«Комиссионер» осмотрел мой узел, взвесил его на руках и спросил, какого рода эти книги?
— Все они строжайше запрещены в России. Потому–то их и нужно переправить контрабандой.
— Собственно говоря, книгами мы не занимаемся, — ответил он. — Наше дело — шелковый товар. Если я стал бы платить нашим людям по весу, как за шелк, то должен был бы запросить с вас совсем не подходящую цену. На придачу, скажу вам правду, не люблю я путаться с книгами. Случись, не дай бог несчастье, так «они» сделают политический процесс. «Международная компания тряпок и костей» должна тогда будет заплатить громадные деньги, чтобы выпутаться из истории.

Должно быть вид у меня был очень опечаленный, потому что элегантный «комиссионер» сейчас же прибавил:
— Не огорчайтесь. Он (то есть фактор) устроит это дело для вас другим путем.
— То чистая правда! — весело заметил фактор, когда комиссионер ушел. Найдем сто дорог, чтобы угодить пану.

Через час он возвратился с другим молодым человеком, который взял узел, сложил его возле дверей и сказал:
— Добре, если пан выедет завтра, он найдет свои книги на такой–то станции в России. — Он объяснил мне подробно все.
— А сколько это будет стоить? — спросил я.
— А сколько пан хочет дать? — ответил он.
Я высыпал на стол все, что у меня было в кошельке, и сказал:
— Вот столько–то мне на дорогу. Остальные вам. Я поеду в третьем классе.
— Ай, ай, ай! — закрутили разом головами и фактор, и молодой человек Разве это можно, чтобы такой пан ехал третьим классом? Никогда! Нет, нет, нет!.. Для нас — десять рублей; потом фактору — два рубля, если вы довольны им. Мы не грабители какие–нибудь, а честные люди! — Они наотрез отказались взять больше денег.

Мне часто приходилось слышать с тех пор о честности еврейских контрабандистов на северо–западной границе. Впоследствии, когда наш кружок ввозил много книг из–за границы, а затем еще позже, когда так много революционеров переправлялось в Россию и из России, не было ни одного случая, чтобы контрабандист выдал кого–нибудь или чтобы он воспользовался исключительностью положения для вымогательства чрезмерной платы.

 

О нигилизме и нигилистах — В это время развивалось сильное движение среди русской интеллигентной молодежи. Крепостное право было отменено. Но за два с половиной века существования оно породило целый мир привычек и обычаев, созданных рабством. Тут было и презрение к человеческой личности, и деспотизм отцов, и лицемерное подчинение со стороны жен, дочерей и сыновей. В начале XIX века бытовой деспотизм царил и в Западной Европе. Массу примеров дали Теккерей и Диккенс, но нигде он не расцвел таким пышным цветом, как в России. Вся русская жизнь — в семье, в отношениях начальника к подчиненному, офицера к солдату, хозяина к работнику — была проникну та им. Создался целый мир привычек, обычаев, способов мышления, предрассудков и нравственной трусости, выросший на почве бесправия. Даже лучшие люди того времени платили широкую дань этим нравам крепостного права.

Против них закон был бессилен. Лишь сильное общественное движение, которое нанесло бы удар самому корню зла, могло преобразовать привычки и обычаи по вседневной жизни. И в России это движение — борьба за индивидуальность — приняло гораздо более мощный характер и стало более беспощадно в своем отрицании, чем где бы то ни было Тургенев в своей замечательной повести «Отцы и дети» назвал его нигилизмом.

В Западной Европе нигилизм понимается совершенно неверно; в печати, например, постоянно смешивают его с терроризмом и упорно называют нигилизмом то революционное движение, которое вспыхнуло в России к концу царствования Александра II и закончилось трагической его смертью. Все это основано на недоразумении. Смешивать нигилизм с терроризмом все равно что смешать философское движение, как, например, стоицизм или позитивизм, с политическим движением, например республиканским. Терроризм был порожден особыми условиями политической борьбы в данный исторический момент Он жил и умер. Он может вновь воскреснуть и снова умереть. Нигилизм же наложил у нас свою печать на всю жизнь интеллигентного класса, а эта печать не скоро изгладится. Нигилизм без его грубоватых крайностей, неизбежных, впрочем, в каждом молодом движении, придал нашей интеллигенции тот своеобразный оттенок, которого, к великому нашему сожалению, мы, русские, не находим в западноевропейской жизни. Тот же нигилизм в одном из своих многочисленных проявлений придает многим нашим писателям их искренний характер, их манеру «мыслить вслух», которые так поражают европейских читателей.

 

 

 

GD Star Rating
loading...
Пётр Алексеевич Кропоткин, 10.0 out of 10 based on 1 rating

8 Responses to Пётр Алексеевич Кропоткин

  1. sol:

    Как–то раз, я дискутировал о идеях анархии с гопничком из купчино (самым настоящим имеющим спортивный костюм, незаконченное среднее образование, несколько шрамов после черепно–мозговых травм и небольшой бизнес по отъему топовых моделей мобильных телефонов у незадачливых запоздалых прохожих), стараясь избегать непонятных слов, слишком длинных логических построений и в целом быть проще… Привожу по памяти малую часть диалога в сильном сокращении.
    — Так типа чё, тогда и ментов не будет, штоле?!!
    — Не будет, Димон, мусорня пажизни инструмент принуждения, который использует государство.
    — Заебись, я тогда буду телефоны отжимать и бабки у лохов, а меня не посадят!
    — А зачем тебе будут нужны отжатые телефоны?
    — Бля, ну продам!
    — Но ведь денег тоже не будет…
    — Тогда поменяю на еду или шмотки!
    — Нахуя? Ты и так, бесплатно, сможешь взять еду и одежду.
    — Ну, я не понял, а что я тогда буду делать?!! (!!!)
    — Заниматься полезной для общества деятельностью, той работой, которая бы тебе нравилась. Вот что тебе, Димон в жизни нравится, кроме бухла и баб, например?
    — Ну… Я люблю с пацанами ездить на рыбалку, лодочка у нас есть, на природе заебись — нет мразей.
    — Вот и будешь лесником, или займешься, к примеру обслуживанием лодочной станции, будешь людям лодки выдавать и учить рыбачить того, кто не умеет.
    — Эй, ты что трёшь нахуй, это зачем это я буду каким–то пидарам свои лодки давать,а?!!
    — А ты что, Димон, жадный?
    — Не, но они же лодку разъебут…
    — Зачем?
    — Ну, мы с пацанами так бы сделали, разъебали бы лодку нахуй…
    — А лодку пацанов своих разъебал бы?
    — Да ты ахуел! Конечно нет! Этож пацаны!
    — Ну а представь, вокруг тебя только ровные пацаны?
    — Бля. вроде заебись.. а что нужно сделать, чтоб этот твой, анархизм наступил?

    Я не уверен, что мой случайный знакомец Димон тотчас отправился бы строить новое общество, но думаю, находись вокруг него больше людей, способных рассказать ему о том, что мир может быть и без ментов, грызни и безысходного въебывания на дядю, с последующим унизительным существованием полуголодного старика, возможно бы он и впрямь сделался бы лесником или лодочником или иным полезным для общества человеком…

    • wwwwwwwwwww:

      интересно было бы посмотреть, что бы сделала с Димоном поездка на Бёрнинг Мэн, где так удачно реализовано всё то, о чём ты говорил с ним

      • sol:

        приведенный диалог — вовсе не шутка, этот молодой человек подошел ко мне с целью дать пизды, а когда осознал, что его нехитрый план провалился — вступил в диалог, неожиданно преведший к этой странной беседе. В действительности всего лишь 20–30 минут разговора со мной (человеком не подготовленным для таких целей, не обладающим достаточно широкими знаниями в этой области, не обладающим фактическим материалом) привело к тому, что даже такой уебан всерьез задумался.

        Основную массу общества насильственно загоняют в рамки убогого существования, вешая на нее ярлык «быдло», однако вышеописанный пример показывает, что каждый отдельный человек этой серой агрессивной массы вполне способен к творческому мышлению, абстрагированию, etc.

        Люди МОГУТ жить в анархическом сообществе, просто НЕ ВЕРЯТ, что такое возможно.

        • sol:

          Мне это напомнило жанровую сцену начала–середины девяностых, когда вечно гонимые нефоры вдруг узнали, что можно быть накаченным и лысоватым, при этом оставаясь крутым чуваком, да ещё и с татуировками. Многие довольно быстро преобразились. И окраинной гопоте стали регулярно вваливать пиздянок. И вот когда ситуация была примерно на равных, а атакуемые чуваки не дрожали и убегали, а наоборот, щурились и весело скалились, часто возникали такого рода беседы. Нечто вроде идеологических споров между традиционалистами и модернистами. Многие гопнички уходили задумчивыми

  2. нафаня:

    По–моему анархия ваша — это вид самоорганизации, под соусом философии человеколюбия, существование которой возможно только в каких–то небольших границах, когд все всех знают (согласно исследованиям это не более 150 человек). В больших группах всегда будут преступники, которых нельзя поймать, собравшись с мужиками, значит нужен law enforcement, а это уже власть. Всё, приехали.
    Хотя, я просто мимо проходил и ничего в этом не понимаю.

  3. leni:

    У меня два вопроса или, скорее, аргумента против анархистских идеалов (эти аргументы, впрочем, упоминались и выше):

    1. Оборона. Если взять две страны (страны не в политическом, а в географическом смысле), и страна А организована по анархическим принципам, то есть как конфедерация свободных коммун, а страна Б — обычное государство, пускай даже республика, то у страны Б, как мне кажется, потенциал к наращиванию военной мощи будет заведомо больше. Отряды самообороны с винтовками, конечно, может выставить и анархистская область, но я слабо представляю себе, как можно создать авиацию, флот, ядерное оружие без централизованного и управляемого государством ВПК. В результате, страна Б просто завоюет страну А, что и произошло с уже упоминавшимися выше историческими примерами анархистских сообществ. Что с этим делать? Получается, что пока на планете есть хотя бы одно сильное государство, любые анархистские области могут быть легко уничтожены.

    2. Вопрос о человеческой природе. Если посмотреть на реальные примеры сообществ, основанных на самоуправлении и взаимопомощи, то мы увидим, что в большинстве из них люди буквально балансировали на грани физического выживания — я говорю, прежде всего, о примитивных племенах. Средневековые вольные города, по моему мнению, к таким сообществам относить вряд ли правильно, потому что, наскольно я могу судить, они управлялись купеческой и цеховой олигархией (но здесь я не настаиваю, я не историк).

    То есть к чему я клоню. Взаимопомощь и кооперация возможны и, более того, целесообразны, когда человек полностью не реализовал еще даже самые базовые потребности — в еде, тепле, безопасности. Когда же эти потребности реализованы, на поверхность выходит множество других потребностей, и одна из них — потребность в повышении своего социального статуса. А социальный статус — ресурс всегда ограниченный; можно быть лучшим, только когда есть худшие; можно быть старшим, только когда есть младшие. На самом вульгарном уровне можно свести это, например, к борьбе за женщин: каким бы богатым ни было общество, красавиц всегда меньшинство, и самцы будут бороться за них. Впрочем, я не хочу сводить проблему статуса исключительно к сексу. Я хочу сказать, что, по моему мнению, когда сообщество обеспечено базовыми ресурсами, в нем неизбежно будет усиливаться конкуренция между членами, что подорвет функциональность механизмов кооперации, приведет к образованию враждующих группировок, иерархии и всех остальных институтов, с которыми борются анархисты. Как на эту проблему смотрят анархисты?

  4. knauff:

    Пётр Алексеевич конечно, на фоне достижений науки кажется немного наивным (особенно в вопросах происхождения человека и развития общественного устройства в доисторический период. Естественно! В его арсенале не было, например, ни генетических методов антропологии, ни радиоуглеродного анализа и т.п. Современная эволюционная теория также отнюдь не сводит все к естественному отбору. Мутации и приспособление к климатическим изменениям давно объявлены факторами эволюции №№ 1 и 2.

    Однако, в общем и целом почитать Кропоткина очень полезно. Во–первых, чтобы мыслить позитивно. Во–вторых, чтобы трезво оценивать природу власти и государства и не строить себе никаких иллюзий на этот счет.

    Я сам убежденный анархист по складу характера. Но прекрасно понимаю, что задача построения децентрализованного общества — вопрос слишком далекого будущего. На данном этапе это возможно только в рамках обособленных общин, коммун, экопоселений (ведь нужно вернуться, по сути, к племенному укладу в построении общественных связей). Да и они не держатся дольше нескольких лет, пока не иссякает энтузиазм.

  5. Farber:

    Петр Алексеевич Кропоткин — человек, ради которого хочется построить машину времени и вернуться в прошлое, чтобы просто пожать руку. Он крут так, как никто другой на моей памяти. Он обладал потрясающим интеллектом, нечеловеческой трудоспособностью и невероятным чувством юмора, но более всего меня в нем подкупила приверженность собственным идеалам. Совершить важные географические открытия и отказаться от должности секретаря Русского географического общества, предпочтя оплачиваемой научной деятельности работу для народа, отказаться от настойчивых предложений Керенского войти в состав Временного правительства, заявив, что считает «ремесло чистильщика сапог более честным и полезным» (на фоне нынешних политиканов–конъюнктурщиков Кропоткин кажется просто пришельцем из космоса) — на все это способен только очень сильный человек. Его «Записки революционера» — самая захватывающая книга, которую я когда–либо читала. Спасибо за пост.

Добавить комментарий